Предыдущая   На главную   Содержание   Следующая
 
 
 
  
 


Вольному -воля (о романе 'Джан')
К 100-летию Андрея Платонова

С.Кудрявцев
Kinozal.ru.31.08.99


"Он смирял тебя, томил тебя голодом, и питал тебя манною, которой не знал ты и не знали отцы твои, дабы показать тебе, что не одним хлебом живет человек, но всяким с л о в о м, исходящим из уст Господа, живет человек" (Второзаконие, 8.3).
 
  
 

История, лежащая в основе "Джана" Андрея Платонова, вечна. Это бродячий сюжет, странствующий, подобно бесприютному народу, по разным землям в поисках лучшей жизни. Это сквозная тема мифологических и религиозных сочинений, навязчивая идея создателей искусства на протяжении веков. Гетевское "Ты знаешь край..." сродни Моисеевой "земле обетованной" для народа Израилева. Им под стать мечты Кампанеллы и Мора об обществе справедливости, пракоммунизме для всех. И в ранней повести Андрея Платонова еще угадываются наивные надежды на социалистическое обновление мира, переустройство Вселенной. Но художническая прозорливость, скоро вызревшая мудрость позволили молодому писателю предвидеть, что путь народа к искомому счастью не будет так уж легок и короток.

Благословенный рай отдаляется как горизонт, исчезает при приближении, словно мираж в пустыне. Все мы - вечные путники, одинокие на своей стезе в заброшенных песках, "средь знойного ветра, в кипящей воде" (цитата из Корана). Расходятся в разные стороны, на четыре части света те, кто выжил в этом аду на Земле - и в таком финале, открытом, предполагающем всевозможные трактовки (от мрачно-пессимистических до радужно-оптимистических), проявляется интуиция большого писателя, ведающего о незавершаемости жизни, о бесконечном течении процессов природы и человеческого существования, которые проходят циклы угасания и возрождения. Все повторяется. Спустя 70 лет повесть Андрея Платонова воспринимается невероятно актуально - как пророчество не только о судьбе целой страны, считавшей себя великой державой, не только о путях развития евроазийской нации. Западная цивилизация, достигшая высот технократического господства, ставшая благосостоятельным "обществом потребления", испытывает несомненный кризис идей, вернее, подутратила смысл своего пребывания на свете, лишилась природного чувства самосохранения и продления человеческого рода, растеряла витальное начало и тщится обрести новую истину, собственную "землю обетованную" где-то в стороне от мегаполисов, вообще вдали от Старого и Нового Света, преимущественно на Востоке.

Обращение к первоосновам бытия, буквально - к его изначальным стихиям, словно подпитывает энергетически, наполняет живыми соками мертвеющую ткань урбанистического мира, дает возможность "искусственным людям" из современных городов Запада почувствовать себя хоть чуточку "естественными". Но философия руссоизма нынче все явственнее заимствует буддистско-мусульманские представления Востока о круговороте жизни. Герои отправляются в дальние путешествия, терпят неудобства, переносят все лишения вместе с людьми, населяющими территории "ближе к Раю" (кстати, именно так в американском кинопрокате называлась картина Никиты Михалкова "Урга"), чтобы прежде всего возвыситься духом, познать внутреннюю радость существования, ощутить небесную благодать.

С этой точки зрения, платоновский идеалист Назар Чагатаев - типичный персонаж современного искусства, который желает очиститься душой, найти веру в высшее предназначение человека (если не называть это
Божьим промыслом) именно в спасении ближних. Немаловажно и то, что, по трактовке Платонова, обездоленный народ, потерявший даже стремление жить и элементарно выживать, может воспрянуть благодаря обретению чувства "чего-то своего": дела, владения, ответственности за кого-либо или за что-нибудь. Человек, оказывается, не нужен и самому себе, пока не осознает, что от него что-то зависит в этом мире, а он лично причастен к его преображению. Странствие есть преодоление, испытание. Физическое выживание сопряжено с духовным становлением: "не одним хлебом живет человек, но всяким с л о в о м, исходящим из уст Господа..."

Вывод народа из пустыни связан с процессом его перерождения (ведь первоначальный поход в Хиву и примитивное насыщение не привели к спасению), с ростом самосознания (каждый вдруг узнает в себе
индивидуальность с именем, местом рождения и биографией), с возникновением побудительных мотивов для жизни и деятельности (строительство глиняного жилья, изготовление утвари). Народ должен созреть для свободного и счастливого существования, как бы проделать в своем филогенезе путь развития ребенка, или онтогенез. Вспомним, что и сыны Израилевы, ведомые Моисеем, сорок лет скитались по пустыне, проверяемые на прочность и твердость помыслов о "земле обетованной", а в первую очередь, укрепляемые в вере в себя и постигающие слово Божье, закон Господень, то есть некую суть бытия, верховную программу своего пребывания на свете.

Знаменательно также то, что повесть Андрея Платонова, содержащая в себе мифологические основы различных культур и менталитетов, имеет общечеловеческое звучание. Сам народ джан, выдуманный писателем, является словно смоделированным человеческим сообществом, обреченным на вымирание без спасительной высшей цели. Все человечество - как единая душа, затерявшаяся в пустоте, утомившаяся без надежды. Платонов - настоящий абстрактный гуманист, то есть тот, кто болеет за всех сразу и за каждого в отдельности вне зависимости от классовых, социальных и национальных признаков. И его человеческая
забота о самых "зряшных" героях оказывается сегодня ценнее и насущнее, чем пустопорожние призывы к всеобщему счастью - почему-то через трупы немалого числа сограждан. Нищие и сирые выходят из пустыни, готовые к дальнейшей жизни, - и это есть подлинная революция, бескровно совершенная Назаром Чагатаевым, фанатиком духа, но и человеком сердца. А потом люди сами сделают свой выбор, не погоняемые никем в светлое будущее. Герой Платонова - первый вождь, который отказывается вести народ по только им самим намеченному пути. Как гласит пословица, "вольному воля, ходячему путь".

Сюжет сценария "Средь знойного ветра, в кипящей воде" Алишера Хамдамова по мотивам повести "Джан" Андрея Платонова прост и самодостаточен, касаясь лишь судьбы погибающего в пустыне народа джан - его вызывается спасти и вывести к жизни Назар Чагатаев, который сам когда-то вырос в этом своеобразном племени и участвовал в первом походе на Хиву в возрасте десяти лет. Отдельные воспоминания из детства и короткие врезки из городских впечатлений о Ташкенте 1926 года чуть расширяют пространство и время действия, которое сконцентрировано на скитаниях Назара по пустыне в поисках народа джан, а позже - на его попытках пробудить в людях стремление к жизни, превратить их, собственно говоря, в человеческие существа, отличающиеся от животноподобных, безвольных, медленно умирающих особей.

Возрождение народа джан связано с постепенной индивидуализацией его представителей, разных, как выясняется, по национальности, социальному происхождению и по характерам. Мудрый туркмен Суфьян; ослепший узбек Молла-Чимбай, который соглашается не умирать, получив в жены состарившуюся Гульчетай, мать Назара, будто и не узнающую своего сына; юная дочь Моллы-Чимбая, звереныш Айдын, которая превращается в настоящую красавицу, влюбившись в Назара и первой из всех безгранично поверив ему; почти блаженный русский солдат по прозвищу Старый Ванька; несчастный казах Сегизбай и его жена Гюзель, беспомощные в своем запоздалом желании иметь детей; безымянная жена оренбургского чиновника, уже обезумевшая от пережитого; еще четыре десятка оборванных, голодных, смиренно доживающих, точнее, сживающих себя со света. И есть злой человек Нур-Мухамед, который словно получает
удовольствие, отмечая очередных умерших в своем блокноте, хотя вроде бы прибыл с той же благородной миссией, что и Назар Чагатаев, - но только не желает спасать этот народ и похож на стервятника, подстерегающего падаль.

Кстати, пустынные орлы - как бы равноправные участники происходящего, наблюдающие и вмешивающиеся в события. И сама дикая природа, жестокая по отношению к путникам, представляющая для них сущий ад, кажется, одна и та же, унылая и испепеляющая, - и все же изменчивая, порой одаривающая немыслимой красотой, величественно вечная. Она - не просто фон, но и камертон повествования, то невольный катализатор действия, то передатчик внутреннего состояния героев, одновременно объект и субъект происходящего. В пустыне жизнь очищена от всего наносного, лишнего, дана словно в голом, сущностном виде, равна самой себе и в то же время ближе к понятиям бытия и вечности. Вот почему все это может послужить основой для создания гуманной притчи общечеловеческого плана о поиске народом своей идентичности и высшего предназначения, но и в узком смысле - вполне понятной житейской истории о сострадании и милосердии к ближним, к тем, кто одного с тобой роду-племени.



 
  
 


Восточные переводы
Арсений Тарковский

М.Синельников
Журнал Дружба народов. ?6.1997

В 1967 году я послал свои юношеские стихи А. А. Тарковскому и получил сочувственный ответ. Через год пришел на улицу Черняховского знакомиться. Стал одним из молодых друзей Арсения Александровича той поры. Наша дружба длилась более двух десятилетий. Первое из них было самым светлым временем моей жизни, никакое блаженство не могло для меня сравниться с радостью живого общения с Тарковским. Последние годы были нерадостными - Арсений Александрович все более дряхлел под ударами судьбы.
 
  
 

Я привык со страхом ждать его ухода и читал в усталом взгляде желание скорей, скорей удалиться от всех нас - под солнце южного детства, вернуться в приготовительный класс родной гимназии... Впрочем, брошенный в водоворот жесточайшего столетия, он и всегда был ребенком: собираясь ко сну, предварительно укладывал плюшевых мишек и меховых обезьян... Писать о Тарковском мне трудно: слишком много всего, поток бесчисленных воспоминаний. Времена менялись, и я не мог не измениться. Но любовь к нему неизменна. Вижу Тарковского в разнообразных ситуациях. Помню его мудрость, доброту и щедрость, блистательное остроумие. Может быть, все это и соберется в моем сознании в одно целое. Сейчас же я записал кое-что о Тарковском-переводчике. Пожалуй, это проще остального, но кому-то ведь надо сказать и об этой стороне деятельности знаменитого поэта.

- Какое ваше представление о счастье? - спросил меня Тарковский. И не дожидаясь ответа: - А мое - в раскаленной ашхабадской гостинице сидеть в ледяной ванне, и чтобы весь пол был покрыт дынями, и время от времени подкатывать к себе еще одну, резать и есть... И так я жил в Ашхабаде и переводил Махтумкули.

- Вы, наверное, еще получали большое удовольствие от самой работы?

- Нет, я всегда переводил с омерзением ко всему переводимому. Делал сто строк в день. И если выходило сразу, отправлялся есть дыни и бросал стихотворение, пусть даже оно кончалось на сто первой. А если не получалось, сидел всю ночь...

Конечно, здесь звучало некоторое кокетство, шедшее от ущербности ремесла, которое иногда казалось унизительным. Он устал от звания переводчика, мучило это клеймо, словно бы выжженное на коже. В общем-то, цену своим туркменским переводам Тарковский знал. В ушах у меня стоит его взволнованный голос, читающий стихи Махтумкули, написанные на смерть отца:

Где имам? Я стою, как пустая мечеть.
Где луна? Небесам не дано просветлеть.
Мне потока бездонного не одолеть:
Где спаситель мой, где тот пловец - Азади?


Кстати... Как дивно читал стихи Тарковский! Ни на кого из прославленных декламаторов это не было похоже, ни на поэтов, ни на актеров. Читал негромко, просто и в то же время высвобождая силу самого стиха, пронзая сердце и достигая дна души. Да и, слава Богу, ему было что читать... В этих чудотворных "переводах", дарующих вторую жизнь подлиннику, он и повторил могучую круговерть твердой формы, и воскресил крылатое, неистовое вдохновение. Быть может, добавил к нему частицу собственного отчаяния:

Точит слезы Хизир, и скорбит Сулейман,
Иноверцы рыдают среди мусульман,
Белым паром на небо взошел океан:
Где опора гокленов, боец - Азади?


Рок! Тебе ли моей торговать головой,
Иль на горло твое наступлю я ногой! -
Выходи, я тебя вызываю на бой!
Где рейхан мой, где сада жилец - Азади?

Божье ухо оглохло в мой горестный час,
Затвердела земля моя, словно алмаз...
О муллы без Корана, о пиры без глаз!
Где холм праведных, верный борец - Азади?

Рок! Ты солнце мое черным платом забрал,
Ты веселье у бедного сердца украл.
Бога нет у Фраги, веру он потерял,
Где ты, честь моя, где мой отец - Азади?


Еще до войны Тарковский увлекся туркменской классикой, издал книгу Кемине в своем переводе. Этой книгой была очарована Цветаева, тогда началась дружба Марины Ивановны и Арсения Александровича. И вправду, стихи были прелестные:

Шах смотрит с башни на страну.
Навстречу хану хан стремится.
Народ приветствует луну,
Луна от наших стран стремится.


Но Кемине - поэт крупный, а Махтумкули - непомерно большой, грандиозный. И вот он выглядит по-русски как один из величайших когда-либо рождавшихся песнопевцев. Редко бывает, когда гениальный автор и в переводе ощущается гением. Махтумкули переводили многие, иные - мастерски. Однако совершить невозможное удалось только Тарковскому. И, может быть, все приходит в срок, как ни жестоко это звучит... Будущему переводчику нужно было пройти через страшную войну, вернуться с нее калекой, терпеть слепую боль от потерянной ноги (не покидавшую Тарковского все годы). Нужно было утратить последние иллюзии, узнать о судьбе своей книги, уничтоженной в наборе после "ждановского" постановления об Ахматовой и Зощенко ("Мне не удалось доказать, что я не Ахматова и не Зощенко!"). Впрочем, конечно, не напрасно чуяли вражью душу: Зощенко он любил, Ахматову боготворил...

Старые друзья звали его в Ашхабад, в ту песчаную пустыню, о которой некогда сказал Саади, что она прекраснее всех садов земных. Звал Берды Кербабаев, с которым связано много удивительных историй, но это - особая повесть... Роман Кербабаева, продвигавшийся к Сталинской премии какой-то степени, чрезвычайно вольно перевела тогда Татьяна Алексеевна Озерская, переводчица из "кашкинской" школы англо-американистов. Тарковский, чья совместная жизнь с Татьяной Алексеевной в те дни начиналась, зарифмовал поэтические куски этой жизнеутверждающей прозы. В награду были выданы подстрочники Махтумкули...

Между прочим, перед отъездом в Ашхабад у А. А. и Т. А. зашел спор: лететь или ехать поездом? Татьяна Алексеевна настояла на поезде, а самолет прилетел как раз в день апокалиптического землетрясения. С тех пор Тарковский старался слушаться жены... И вот месяца за три он и сотворил свое чудо. В Фирюзе, расположенной недалеко от туркменской столицы. В этом писательском питомнике, куда подселяли и московских переводчиков. Этот быт описал в одной превосходной повести не слишком мною любимый Ю. Трифонов так живо, что я, представитель совсем иного поколения "перекладчиков", никогда не переводивший туркменов, все-таки был больно уязвлен и одновременно от души смеялся. Герой Трифонова, кричащий "заказчику", что я, мол, "переводчик высшего ранга", рассматривает всю оставшуюся жизнь как задачу перевести амфибрахием поэму "Золотая девушка" объемом в три тысячи строк. Цифра, заметим, мистически точная, обычная для договоров. Но три тысячи строк Махтумкули, переведенные Тарковским, - это не "Золотая девушка". Они нетленны и в переводе.

Выходят гоклен и йомуд на дорогу
И смотрят: не скачет ли в стан Чоудор-хан?
С молитвой припав к милосердному богу,
Муллы дочитали Коран, Чоудор-хан!

На поиски горлицы вдаль полетели,
Рванулись и выпили реку форели;
Невесты халаты скроили - хотели
Окутать шелками твой стан, Чоудор-хан!

В туманы оделся гранит крутоглавый,
На небе Мюррих показался кровавый;
Не в силах взлететь, через мертвые травы
Влачится, трубя, ураган, Чоудор-хан!

Пришли конепасы, пришли коневоды,
Глубинные рыбы покинули воды,
Томясь на земле, застонали народы, -
Тревогой весь мир обуян, Чоудор-хан!

Скитальцы забыли далекие страны,Скитальцы забыли далекие страны,
Купцы возвратили свои караваны;
Встречают рыданьями сумрак багряный
И дэвы и люди всех стран, Чоудор-хан!

Высокое имя гремит по Вселенной;
Кто был в Хиндостане - вернулся мгновенно.
Гадающим ныне по книге священной
Не сможет помочь и Лукман, Чоудор-хан!

Стрела у туркмена застыла на луке.
На мир возложил ты могучие руки
И скрылся. Склонясь, обреченный на муки,
Исходит слезами Туран, Чоудор-хан!

Взывает Фраги: "Где мой брат? Где земная
Опора моя? Где мой сокол?" Седая
Мутится моя голова, поникая.
Клубится кромешный туман, Чоудор-хан!


Еще надеюсь... Может быть, жизнь, так ускорившая свой бег, приведет меня однажды и на родину Махтумкули. Хотелось бы пройти по красному песку и черному бурьяну к развалинам старого Мерва. И вспомнить там эти стихи, туркменские и русские...

Откровенно говоря, я считаю работу над Махтумкули главным творением Тарковского, превосходящим решительно все остальное. В однотомнике и в третьем томе трехтомника Тарковского свод избранного Махтумкули, сплотивший все эти "мухаммасы", "мухаддасы" и "муребба", стоит особняком и выглядит как золотой слиток и пылающий уголь. Пристроить, подверстать сюда еще что-нибудь невозможно. Такое бывает раз в жизни и, очевидно, не должно случаться чаще. (статья печатается с сокращениями)